Category: искусство

Douel's head

Подаю признаки жизни)

Друзья, спасибо всем, кто беспокоится и спрашивает в личку, как у меня дела. У меня всё в порядке, просто перестала сюда писать, потому что этот блог в ЖЖ как-то себя исчерпал (во всяком случае для меня).

Зато я есть в Фейсбуке: https://www.facebook.com/irina.epifanova.5209

А мои заметочки о театре переехали в буквально вчера созданный телеграм-канал "Я в искусстве и оно во мне": https://t.me/yaviskusstve

Если вы бываете в ФБ и читаете Телеграм, добавляйтесь!)
Douel's head

«Фантазии Фарятьева» («Приют комедианта», реж. Н. Лапина)

Вот опять пьеса одна, а поставить её можно совершенно о разном. «Фантазии Фарятьева» в Молодёжном театре на Фонтанке о невероятно добром чудаке, уникально добром: когда ему отказывает женщина, которую он боготворит, он старается повернуть ситуацию так, чтобы не ставить её в неловкое положение, не причинить боли ей, рассмешить её, перевести всё в шутку, хотя ему самому должно быть отчаянно больно.

В «Приюте комедианта» Фарятьев не добрый. Довольно заурядный, чуточку странноватый и одинокий человек, который реагирует сообразно ситуации: его обижают — он обижается, никаких чудес самопожертвования. Текст один, а сыграно очень по-разному. Этот спектакль, в принципе, вообще не о Фарятьеве. Он про «мы выбираем, нас выбирают, как это часто не совпадает». Да вообще никогда не совпадает. Все выбирают не тех, никто никого не слышит, все фатально одиноки под холодными звёздами, надежды нет. Вот про это.

Дама, сидевшая рядом, сказала, что весь спектакль держится на Андрее Шимко (в роли, собственно, Павлика Фарятьева). Но я не могу согласиться. При всём уважении к Шимко, этот спектакль делают женщины. Блестящая актёрская работа Ксении Плюсниной и Анастасии Грибовой.

P.S. Но если бы мне нужно было непременно посмотреть какую-то из этих двух постановок второй раз, я бы всё же выбрала Молодёжный театр. Про добрых оно интереснее.

Douel's head

(no subject)

Надеюсь, учёные когда-нибудь изобретут такую штуку, как эмоциональные консервы (наверняка об этом до меня уже успела написать куча фантастов).

Вот, допустим, в начале 2000-х в Москве в филиале Маяковки на Сретенке шёл спектакль «Розенкранц и Гильденстерн мертвы». Отличный спектакль, я его смотрела несколько раз. И всегда чувствовала такую рвущую сердце нежность, почти непереносимую. Такие они были трогательные, Роз и Гиль. Роз, пухлый и нескладный, ел йогурт из баночки. Гиль, быстрый и желчный, подкидывал монетку, играя в орлянку. Такие смешные, такие глупенькие маленькие люди, не подозревающие, что сейчас их затянет в мясорубку, которую крутят сильные мира сего.

И всегда хотелось, как на детском утреннике, когда Машенька и Витенька ломятся по лесу прямиком к логову Бабы-яги, заорать: «НЕТ! Нет, ребятки, не ходите туда!» Только на утреннике ты знаешь, что в конце всё будет хорошо. А тут нет, в гамлетовской истории ни один хорошо не кончил.

И вот спектакля того давно нет. А эта боль пополам с нежностью у меня осталась, я её в любой момент могу в себе воскресить силой памяти, а поделиться не могу. А так можно было бы отсыпать в баночку-жестянку, закатать. И были бы консервы для других таких же любителей странного, чтобы открыть и почувствовать.
Douel's head

«Медея» (Театр им. Ленсовета, реж. Е. Сафонова)

Однажды муж уходит. Ещё вчера ничто не предвещало, всё было безоблачно, а ты казалась себе прекрасной женой, каких не бросают. А сегодня он стоит, пожимает плечами, улыбается так странно, по-чужому, и говорит: «Прости, не хотел делать тебе больно, но я встретил другую». Той, другой, конечно, лет двадцать, и она смотрит на него бездумно-восхищёнными глазами. Ей это легко, потому что она ещё не видела его больным, пьяным, потерянным, опустившим руки. Она вообще не думает, что дальше. А он искренне верит, что впереди что-то большое и светлое, что вот тут всё было всё-таки не айс, с шероховатостями, а там будет идеально. И уходит. А тебе остаётся либо часами орать в подушку: «Я не могу без тебя», либо попытаться что-то предпринять.

Что предприняла Медея, мы все знаем, можно не пересказывать. Лучше бы в подушку орала. Плюс в спектакле ещё устами Ясона рассказан миф о Геракле и Прометее. Что приходит, мол, Геракл освободить Прометея, тратит на это тыщи лет, взбирается на гору, убивает орла, разбивает оковы. А Прометей плачет: «Что ж ты наделал, гад? Орёл же был единственный мой друг, и как я теперь?» Тоже такая интересная с точки зрения психологии подача мифа, о стокгольмском синдроме и созависимости.

Спектакль очень неоднозначный и сложный с точки зрения формы и фактуры. Стробоскопическое мелькание чёрных и белых пятен. Три человека в чёрных костюмах: Медея (Софья Никифорова), Ясон (Григорий Чабан) и автор/хор (Роман Кочержевский). Произносимый ими текст нарочито разъят на отдельные слова, лишён интонации. Софья Никифорова по режиссёрской задумке произносит свои реплики странно-неестественно, как глухой с рождения человек, которого научили говорить, но который сам не слышал никогда человеческой речи. Возможно, это метафора, дескать, ревность и ярость делают человека глухим.

Не скажу, что спектакль плох, но и что понравилось безусловно, тоже сказать нельзя. Очень сложносочинённые впечатления, примерно так на выходе: «А что это было вообще?» Всем-всем рекомендовать не могу, скорее тем, кто интересуется театральным авангардом и экспериментами.

Douel's head

«Дон Жуан» (Театр им. Комиссаржевской, реж. А. Морфов)

Жил-был весёлый чувак дон Жуан Тенорио, жуир и бонвиван, любил вкусно поесть и выпить, трахал всё, что движется. Но однажды убил отца своей пассии, пожилого командора. Этого не планировалось, просто так вышло. А потом ещё осквернил его могилу, дёрнул статую командора за бороду, приходи, говорит, ко мне на ужин. Это он зря, конечно, с мертвецами шутки плохи.

В театре (да и не только там) я люблю развесить уши. Когда была на бутусовском «Гамлете», случайно подслушала разговор сидевшей рядом парочки. Девушка оказалась актрисой и рассказывала своему приятелю, где что путное идёт. Про театр Комиссаржевской сказала, что там есть минимум два приличных спектакля: «Графоман» и «Дон Жуан». На «Графомана» я уже сходила, он и впрямь отличный, уютное «тёпловое-ламповое ретро», конец 70-х, провинция, жизнь и мечтания странного маленького человека.

А теперь вот «Дон Жуан». В главной роли Александр Баргман, и это волшебно. Он был прекрасен в роли Стэнли Ковальски в «Трамвае «Желание»» («Приют комедианта»), хорош и тут. Природный магнетизм, юмор, грустные глаза, налёт цинизма, за которым тётеньки так всегда стараются разглядеть тонкую душу, надлом, что-нибудь такое — настоящий дон Жуан. Обаяет кого угодно, ни одной юбки не пропустит, даже крестьяночками не брезгует (кстати, великолепная Маргарита Бычкова в роли крестьянки Матюрины).

Первое действие шикарное, всё сверкает, шипит и искрится, бурлеск. Во втором темп замедляется, попытка подбавить философской глубины не идёт на пользу, и всё немного провисает. Ну или, может, все немного устали и выдохлись, спектакль всё же идёт четырнадцатый сезон...
Но Баргман. Ради этого всё равно стоит идти и смотреть.

Vertinsky

«Толстого нет» («Приют комедианта», реж. Д. Хуснияров)

«Своих проблем в жизни хватает, а тут ещё на чужие смотреть…» — сказал один из зрителей на выходе из театра. И да, конечно, тут не без проблем, потому что спектакль о семье Льва Николаевича и его последних днях. Самого Толстого, как явствует из названия, «в кадре» нет, картинка воссоздана по дневникам и воспоминаниям Софьи Андреевны и прочих домочадцев.

Спектакль поставлен как бенефис актрисы Ольги Антоновой (Софья Андреевна), к её юбилею, и играет Антонова просто блестяще, с тончайшей нюансировкой. Очень живая супруга Толстого у неё получилась: героическая женщина, и самодурша немножко, и манипуляторша, но манипуляции эти почти невинны и довольно понятны — кого же не обидит, когда общественное мнение выставляет тебя чуждой искусства простецкой бабой, не понимающей великого мужа и мешающей ему творить.

Что такое быть женой гения, да ещё такого неудобного, который ради идей и их «пиара» готов семью чуть ли не по миру пустить. Что такое быть его детьми и расти в его тени, когда, с одной стороны, любой твой поступок может найти место на страницах папиных рукописей, а с другой, сам ты чувствуешь себя бледной копией отцовских персонажей. Что такое быть потомками графов и содержать имение на самом излёте жизни Российской империи, когда весь этот усадебный быт с самоварами, крахмальными салфеточками и прислугой уже кажется анахронизмом. Вот обо всём об этом пьеса. Об уходящей натуре (и тут символично сыплются откуда-то с колосников на сцену пожелтевшие листья). Мир, по сути, не толстовский, а чеховский. Софья Андреевна — не то Раневская, не то Аркадина. Все ярки и рельефны, все понятны, жить бок о бок с такими людьми решительно невозможно и всех их невозможно жалко.

И ещё: всё очень тонко и интеллигентно сделано, без спорных моментов. Можно пойти с мамами и прочими старшими родственниками. Но и без нафталина при этом.

Douel's head

«Собачье сердце» («Приют комедианта», реж. М. Диденко)

Совсем свеженькая премьера в «Приюте комедианта». Спектакль неоднозначный — местами планка условности и авангардизма высоковата для меня, при том что я не люблю классические костюмные постановки, а эксперименты как раз приветствую. Смысл некоторых режиссёрских задумок от меня ускользнул — к чему, например, была барышня в маске совы, зачитывавшая авторский текст, то по слогам, то монотонным речитативом, так, что текст распадался и трансформировался во что-то иное. Сам по себе, может, и интересный приём остранения ремарок, но почему сова-то? Ну то есть у меня есть версия, что все эти прибамбасы и спецэффекты призваны были максимально разделить спектакль и фильм Бортко, чтоб зритель не сравнивал, но всё равно и там и там близко к тексту, и сравнивать неизбежно будут.

Кстати, о сравнениях. Николай Чиндяйкин Евстигнеева не переиграл. Но, наверное, профессор Преображенский мог быть и таким. Попроще, попрактичнее, поделовитее.
А вот Филипп Дьячков в роли Шарикова меня поразил. Это блестящая была игра. Такое концентрированное воплощение всего того, за что профессор Преображенский не любил пролетарьят, жутко ухмыляющееся пьяное мурло быдлохамства — это гениально было показано.

В целом, это спектакль, над которым ещё буду думать, и хорошо бы посмотреть его и в другом составе, с Кухарешиным и Делем.

Douel's head

«Пять вечеров» (Молодёжный театр на Фонтанке, реж. И. Зубжицкая)

Был такой советский мультик для взрослых, про жену марафонца. Муж бежит свои километры, а жена в это время успевает сделать причёску, закинуть ребёнка в садик, купить продуктов, приготовить обед, прибежать к мужу на дистанцию, покормить его, дальше, когда он выдыхается, она бежит рядом и подбадривает его, а когда падает — она, маленькая и хрупкая, хватает его, мощного атлета, и дотаскивает до финиша на руках.

Вот о чём я думала, когда смотрела «Пять вечеров» на Фонтанке. Это получился спектакль не совсем о встрече двух одиночеств. Это памятник женщине, великодушной, сильной, любящей, всепрощающей.

Он и она встречались до войны. Она провожала его на фронт и писала письма. Потом они как-то потеряли друг друга, а спустя много лет он приехал в Ленинград. Закрутил интрижку с продавщицей из гастронома и вдруг вспомнил, что вот тут, совсем рядом, в соседнем доме когда-то жила она, та его девушка. Дай, думаю, зайду. Она одинока, замуж так и не вышла, вся в работе. Он постеснялся рассказать ей, что вылетел из института и стал шофёром на северах, наврал, что главный инженер на заводе. Чувства у обоих, как грицца, вспыхнули вновь. Затем ему становится стыдно своего вранья, и он растворяется в пространстве. Она обивает пороги, разыскивая его. Находит. Прощает. Просит ещё прощения, что не сама и не сразу всё поняла. Готова, как жена декабриста, с ним на севера…

И тут уже как бы даже не важно, слабак он не слабак, хороший-плохой. Образ главного героя вообще меркнет на фоне неё, превращающейся в архетип женщины. Женщины-героини, великомученицы, святой. Которая всех простит, всех согреет. Мужчина в созданном в спектакле мире время от времени отправляется на одноразовые подвиги, а женщина всю жизнь тащит на себе сам этот мир, в котором эти подвиги вообще возможны. Мужчина тут, собственно, нужен главным образом затем, чтобы зажечь в ней этот неугасимый факел, который осветит всю вселенную.

Каждый раз, когда спектакль высекает из меня слезу, я пытаюсь понять, о чём я плачу. Здесь это было о женщине, даже о Женщине скорее, о том, как трудна её судьба и о том, какая она охренительно прекрасная.
walking over water

(no subject)

В Москве я любила музей Востока. А больше всего из тамошних экспонатов меня завораживал слон, старинная статуя. Из Японии, кажется, или ещё из какой страны, где слонов отродясь не видывали, но куда изредка заезжали те, кто видел, и делились впечатлениями. Ну примерно: «Был в Индии, и там тако-ое! Огромное! Ноги — во, уши — во и носяра такой до полу висит и болтается!» И кто-то из скульпторов вдохновился и по этим рассказам изготовил статую. Вроде и слон, но если присмотреться, то и хвост не слоновий, и лапы как у льва, с подушечками, и уши тряпочками задрапировались. И улыбается, и зубы внутри этой улыбки человечьи.

Слон долго был для меня метафорой. В минуты, когда хочется себя жалеть и ощущать романтическим героем, мол, я один против всего света и не такой, как все, я всегда представляла себя этим слоном. Ну вроде я нормальный человек, а внутри — странный слон. Потом, со временем я догадалась, что я не одна такая, а все время от времени так себя чувствуют, странно и не к месту. И все немножко такие слоны, но можно этому улыбаться. Слон же улыбается)


Douel's head

"Сон об осени" (Театр им. Ленсовета, реж. Ю. Бутусов)

Я посмотрела уже, если ничего не путаю, шесть спектаклей Юрия Бутусова. «Не зашёл», как говорится, только один.

«Сон об осени» по пьесе Юна Фоссе в театре Ленсовета как раз из тех, что понравились. Сюжет: юноша очень рано, в 18 лет, женился и стал отцом. А лет через 10–15 встретил давнюю знакомую, о которой часть вспоминал, ну и… Родители его не смирились с разводом сына и не приняли новую жену. А потом, несколько лет спустя, покончил с собой его сын от первого брака. А потом они прожили со второй женой ещё очень много лет и успели возненавидеть друг друга. Или не прожили. Или не возненавидели. А потом он умер. Или нет.

Бутусову удалось то, чего я до сих пор в театре не видела, — воссоздать саму фактуру сна. Изменчивую, зыбкую. Когда события при взгляде назад искажаются, двоятся. То ли было, то ли не было, то ли было, но не так. И, как всегда у этого режиссёра, потрясающее сочетание картинки и «саундтрека» (Дэвид Линч, «Тайгер Лиллиз» etc.) превращает спектакль в завораживающее шоу.

Бутусов каждый раз творит какое-то особое колдунство. Я всякий раз в начале спектакля сижу и скептически отмечаю: «ну, ничего так, но не блестяще», «тут как-то не докручено», а потом прихожу в себя на поклонах, в слезах и с ощущением «что это вообще сейчас такое было?». Рекомендую.